Том Шервуд



Том Шервуд
Владимир Ковалевский
Книги Тома Шервуда
Статьи о Шервуде
Иллюстрации
Гостевая


Книги Тома Шервуда. Остров Локк


ГЛАВА XVIII. КЛАУС

СТРАШНАЯ ТАЙНА НГОРО-НГОРО
(рассказ Клауса из Бремена)


Мои родители и предки — французы, а те, что жили раньше — они, наверное, галлы. Но сам я не очень-то француз. Я родился в Альмании, в городе Бремене. Это потому, что отец уехал, а потом перевёз всю семью из Франции в соседнюю Альманию*, где в Бременском магистрате* ему досталось место секретаря: никто не мог лучше него нанести пером на бумагу строку готической прописи.

Когда мне было пять лет, я начал помогать ему. Не вполне серьёзно, а так, на подхвате — заваривал чернила, чинил перья, просеивал песок, чтобы сделать сушь для свежеисписанных листов. А в семь лет я уже бойко читал и писал. Вы слыхали что-либо о Бременской магистратской библиотеке? Целые этажи, заваленные книгами. Океан томов. Сокровища. Вечером я брал у отца длинный, с ажурной виньеткой ключ, запирался внутри и устраивался в одном чуланчике, куда в течение дня заносил украдкою книги. Для чего в чуланчике? Так ведь я жёг магистратские свечи, полдюжины за ночь! Что, если бы кто-то увидел свет в окнах библиотеки ночью? Э, нет, я слишком дорожил своей тайной.

Большинство книг было клирикальных, церковных, но не они занимали меня, нет! Философия и история — вот что было предметом моей страсти. Но здесь я столкнулся с непреодолимым препятствием. Многие из книг, судя по гравюрам и рисункам, я относил к историческим или философским, но прочитать их не мог: не французским и не немецким языком писаны. И я принялся отыскивать в этом океане книг словари. Латинский словарь и греческий я нашёл и за год перевёл и переписал для себя четыре, особенно манившие меня, книги. Но как быть с фламандским, или испанским, или персидским языками? Этих словарей во всей библиотеке не обнаружилось ни одного. Я задумался и нашёл выход. Трудный и страшный, но иного, как мне казалось, не было.

В то время я был обладателем одного исключительно дорогого для меня предмета. Сейчас расскажу, какого. Вы же, мистер Том, и вы, джентльмены, примите во внимание, насколько дорог мог быть этот предмет для подростка. Так вот, отосланный однажды вычистить от хлама одно помещение на чердаке магистратуры, я выносил и сжигал во внутреннем дворике хилую мебель, полусгнившие холсты, ломаные щиты с девизами и гербами, траченую молью одежду. Изредка вороша то тлеющие, то вспыхивающие чадным пламенем пласты, я от скуки перебирал тряпьё. Вдруг пола одного старинного камзола показалась мне странно тяжёлой. Я быстро нащупал зашитый в ней твёрдый предмет и разорвал полуистлевшую подкладку. На ладонь мне легли серебряные, с камнями, вытянутые, как гусиное яйцо, часы. С двумя крышечками, с кнопочкой, с ножкой-колечком.

Несколько лет они были моим тайным сокровищем. Ночью, устраиваясь перед книгой, я вместе со свечами приготовлял и их. Откидывал переднюю крышечку, наслаждался плывущим и затухающим звоном невидимого колокольчика и некоторое время вращал кнопочку, любуясь, как за стёклышком, по синеватому эмалевому циферблату текли чёрные, с вензелем, стрелки. Однажды, играя таким образом, я вдруг увидел, что часы идут сами собой: я их завёл! Отыскав трактат о часах, я узнал их устройство и научился определять время по стрелкам.

Друзей у меня не было, но эти часы были больше, чем друг. И всё же я ими пожертвовал. Это был мучительный выбор — что предпочесть? Часы или книги? Сокровище или знание? Я выбрал второе.

Хмурым осенним вечером, плача вместе с противным, редким дождиком, я поплёлся к давно примеченному мной часовщику. Он был из тех голландцев, для которых «да» — это да и «нет» — это нет, словом, человек, от которого можно было не опасаться удара в спину.

В обмен на часы я попросил его сделать копию магистратской печати, оттиск которой принёс на листе бумаги. Страшное дело. Я не был уверен, что он возьмётся, даже за такую вот плату, и торопливо объяснил, для чего мне понадобилась печать. Он выслушал, вздохнул, покачал головой и — согласился. Взял, однако, с меня слово, что я не стану использовать печать для воровства или подлога.

Я получил свой заказ — оловянный цилиндр, на одном торце которого выступали рельефные буквы и герб.

И я принялся за дело. Поставив печать магистратуры и соответствующую подпись, отправил в библиотеки нескольких городов письма с предложением обменять фламандский, испанский и персидский словари на кое-что из имеющегося у нас.

Считалось, что всю приходящую почту разбирал секретарь, то есть мой отец. Но никто не знал, что уже давно вместо него это делал я! Так что в тайном чуланчике незаметно осели ответные письма. Моё предложение приняли все. Все! Что мне было делать? Умыкнуть книги в своей библиотеке и послать их для обмена? Как бы не так. Я сделал копии. Разумеется, не печатных книг, а рукописных. Купил у скорняка кожи, сшил листы, склеил переплёты. И где бы я нашёл лучшего каллиграфа, чем мой отец? Я состряпал и подсунул ему бумагу с непосредственным распоряжением магистрата о переписке необходимых мне книг. Да тут же и чистые заготовки томов — как ему было усомниться?

Словари нам привезли. Только встали они не в общее хранилище, а на полку в чулане. Теперь можно было заняться переводами и забыть про всё остальное. Не тут то было! Имелись, имелись в других городах люди, знакомые с содержимым наших хранилищ. Неожиданно пришло письмо с просьбой относительно трёх сочинений Платона — «Апология Сократа», «Тимей» и «Государство». Поскольку словарей у заказчиков не было, то эти книги они просили продать за деньги. Чтобы отделаться от них, я решил изготовить и продать им копии. Книги хотя и высокого качества прописи, но всё же не печатные, это ничего, это было можно. Но вот переплёты их были дорогие, с золотым тиснением. Есть ли возможность сделать такие же?

Есть. Я вновь обратился к часовщику-голландцу, и он отлил из меди копии заголовков, а потом, насыпав на ровный квадрат кожи золотой пыльцы, прижал на несколько секунд раскалённую медь. Готов переплёт! Ясным золотом горели ровные строчки названий.

За эти три тома Платона я получил деньги. Много денег! Часть я сразу же переадресовал отцу — в качестве официальной платы за переписку книг. Дома, за обедом, он ими долго хвалился перед нами и громогласно благодарил заказчика, не подозревая, что заказчик сидит, не доставая ногами до пола, на стуле рядом и торопливо ест суп.

И пропала моя спокойная жизнь. Заказы всё шли, и я, боясь быть разоблачённым, поспешно выполнял их. Я находил писцов — и в нашем городе, и в Берлинском университете, и в монастырях, платил им за пропись, платил четырём переплётчикам и отсылал готовые книги, сверяясь по картотеке, которую вынужден был завести, чтобы не спутаться. Вспоминаю, и мне сразу становится страшно: в картотеке было учтено более пятисот адресов и наименований книг. В мои четырнадцать лет мой денежный оборот превысил бюджет магистратуры! Да и немудрено, некоторые книги цену имеют великую. И, хотя я неизменно указывал, что продаю лишь копии, платили за них не скупясь.

Стало трудно жить. Каждое утро я говорил себе, что вот сегодня-то всё и откроется! Кто-нибудь в моё отсутствие войдёт в чулан и обнаружит там бессовестное количество денег. Именно! Кроме книг на полках увидит ряды кожаных мешочков с гульденами*. Что, что было делать? Только одно: бежать!

Я оставил отцу покаянное письмо, печать, картотеку и схему заказов, оставил денег на ближайшие два года — на случай, если скандал выйдет велик и его выгонят с места.

Письменно попрощавшись с семьёй, я добрался до порта на Везере, пересёк на каком-то кораблишке Па-де-Кале и заявился в Лондон. Почему в Лондон? Вот здесь позвольте мне сделать маленькое отступление и рассказать об иной стороне моей деятельной жизни.

Лет примерно в десять я не стал есть говядины. Просто вдруг однажды подумал: корова даёт людям молоко. Из него делают сметану, сливки, масло, сыр, творог, его добавляют в тесто, на нём варят суп и кашу. И всё это даёт корова! А люди в благодарность за это убивают корову и съедают ещё и её саму! Моих домашних это лишь позабавило. Пусть Клаус не ест, остальным достанется больше, только и всего.

Вдруг, изучая рукопись колониальных отчётов англичан в Индии, я узнал, что существует на свете многомиллионный народ, который не только не убивает коров, но даже относится к ним, как к священным животным! Наряду с безумной радостью я испытал также и страдание: ну почему, почему я родился и живу не в Индии?!

Дальше — больше. Нашлось описание некоторых индийских монастырей, где монахи ходят с метёлочками и метут, прежде чем ступить, перед собой землю: чтобы не раздавить какую-нибудь букашку, пусть даже самую мелкую. И это совпало с движениями моей души и выкристаллизовался постепенно девиз моей жизни: «Живое должно жить».

Таким образом, когда я убегал из вольного города Бремена, мне было куда бежать. «Где здесь корабль, который отходит в Индию?..»

При мне был объёмный сундук с не без слёз отобранными в дорогу книгами, и по тяжести он превратился в каменную гору, пока я таскал его в поисках снисхождения корабельных хозяев. Долго я терпел бы эти мытарства, если бы один офицер не поинтересовался, что у меня в сундуке. «Словари? Какие словари? Ах, вот как!..»

Конечно, я сам не подозревал, каким сокровищем являюсь для Ост-Индийской компании. Образованный мальчик-европеец переводит с пяти языков! И уже не вожделённое место боя-слуги занял я на корабле, нет. Чиновника! Мне даже назначили жалованье, завидное для окружающих, но вздорное по сравнению с теми деньгами, что частью были зашиты в одежду, частью — спрятаны в тайнике сундука.

Счастлив я был лишь во время путешествия. Сама Индия повергла меня в отчаяние. Тот народ, который я так мечтал увидеть, народ с Великой Совестью — он стенал в мучениях и нищете. Судорожно я раздал встречающимся на моём пути голодающим индусам все свои деньги и бежал, бежал — на острова, в Индонезию, к дикарям, подальше от английского цивилизованного скотства. Уж простите, господа англичане. Так вот. Промелькнули большие острова — Сума́тра, Калиманта́н, Сулаве́си, а я всё тёк волною ветра, прыгал по совсем уже крохотным островкам и нигде, нигде не находил устройства мира, которое соответствовало бы моему «живое должно жить».

И вот здесь, джентльмены, я поведаю вам о страшном событии в моей жизни и о том, как я надломил её этический стержень. Слушайте, джентльмены, мистер Том, леди, слушайте и ужасайтесь.

Осел я на малюсеньком островочке с лагуной. Иуга-э-Дугу назывался островок, и так же называлось племя туземцев, жившее на нём. Идеальное для меня место. Одинокая, с краю, скала, на которую можно было встать и смотреть на море. Небольшой пальмовый лесок, деревьев примерно тридцать. И — пожилой, образованный и скромный англичанин, служащий Компании. Туземцы, видите ли, добывали жемчуг в лагуне, мистер Кларк же (как он мне представился) раз в полгода сдавал его на корабль, специально подходивший для этого к острову.

Кларк мне был до безумия рад, и я остался на острове. Вот только сразу ощутил мощный импульс недружелюбия со стороны туземцев. Но Кларк торопливо им что-то сказал, и они, заметно успокоившись, отгородились от меня безразличием.

Конечно, я поинтересовался, в чём дело, и вот что узнал. Когда Компания привезла сюда на постоянное поселение Кларка, то на строительство хижины для него стали рубить пару пальм, из тех, что росли на острове. Местные жители пришли в неописуемое волнение, так как очень дорожили своими деревьями, у которых, как потом выяснилось, у каждого было своё имя. Кларк же, немного понимавший их наречие, заявил, что с Компанией ссориться нельзя. Что если они выскажут хотя бы малое недовольство, то Компания пришлёт сюда ещё и солдат, чтобы охранять Кларка, и им тоже будут строить хижины. Несчастные туземцы смирились. Но вот на острове появился я, и они решили, что и для меня станут рубить деревья. Вот уж нет. Я попросил у капитана и привёз на Иугу куски попорченного такелажа — обломки мачт, доски, несколько полос кровельного железа. Кроме того, мне выдали запасную дверь от каюты, целиком, с коробкой и петлями; две циновки; джутовый ковёр и медные, блестящие таз и кувшин. Последние два предмета немедленно возвели меня среди местного населения в ранг чрезвычайно высокого человека.

И стал я жить. Влез в свои книги, изучал местный язык, вырастил даже четыре тоненьких пальмовых побега. Питался похлёбками из риса и круп — их у нас было несколько мешков; некоторыми, иногда даже очень вкусными, морскими водорослями и ещё фруктами, которые привозили мне наши туземцы, плавая на единственной своей пироге на соседние острова.

Я уже знал язык и разговорился однажды с немощным стариком, которого немного подкармливал. Племя ему не давало еды — он не мог нырять за жемчугом и ловить рыбу, а значит, должен был умереть.

Я спросил его, боится ли он смерти. Старик, смеясь и мотая головой, ответил, что он, как раз, смерти ждёт, потому, что потом легко: не ходишь, не кушаешь…

— Ну а вообще ты чего-нибудь боишься? — спросил я его.

— Немного боюсь, — ответил он, — воздушного червяка Зу-Зу, который залезает к человеку в зуб, и тогда тот очень сильно болит.

— А ещё чего?

— Когда приходит и нападает большая акула, а ты далеко от берега.

— Ну а чего ты боишься больше всего, совсем сильно?

Старик вдруг замер, свёл плечи и посеревшими губами пролепетал:

— Больше всего боюсь Нго́ро-Нго́ро…

— Кто это Нгоро-Нгоро? — попытал я, но старик с усилием поднял своё коричневое, суховатое, отмеченное акульими зубами тело и поспешно уковылял.

Моё природное любопытство заставило бы меня тогда довести расспросы до конца, но вдруг стало не до того.

Прибыв в очередной раз за жемчугом, корабль привёз мистеру Кларку гостью. Это была его дочь, Гве́ндолин Кларк. Белокурая, с синими глазами, чуточку полноватая, очень воспитанная леди. Тихая и скромная, как истая англичанка, она тем не менее имела некую личную особенность. Её знание мира не исчерпывалось серыми Лондонскими кварталами. Ей был ведом мир огромный, в два континента. И это знание законов реальной жизни, и старательно усвоенные навыки и уловки людей, живущих по этим законам, вычистили из её мировоззрения даже признаки наивности и утопии. Её суждения очаровывали меня как безупречной логикой, так и беспощадной реалистичностью, и если бы в её манере держаться присутствовала хотя бы тень кокетства или жеманства, то эти рождаемые ею откровенные, лишённые любых реверансов мысли можно было бы определить как циничные*. Гвендолин была сказочным собеседником.

Мистера Кларка весьма беспокоило то, что дочери исполнилось уже двадцать пять лет, а она всё ещё не была замужем. Её жених, офицер английской армии, шесть лет находился в Бомбее и семь лет успешно имитировал готовность к браку. Первую половину этого срока он копил деньги для будущей совместной жизни, вторую — готовил выгодные условия отставки. Ну и понятно, что мистер Кларк торчал на этом Иуга-э-Дугу  для того, чтобы скопить ей хоть какое-то приданое.

Две недели, четырнадцать восхитительных дней кружился чарующий вальс двух партнёров — энциклопедического мужского ума и реалистичного женского кругозора. На обратном пути корабль, возвращающийся с жемчуговой данью, увёз её назад в Индию. Однако она дала слово, что через полгода приедет снова — «во что бы то ни стало».

О, сколько смысла я обнаружил в идиоме* «жить воспоминаниями»! И я стал готовиться к её новому приезду. Вот какой я задумал для неё подарок. Возле скалы из песка торчало ребро большого, отдельно лежащего камня. Я откопал по всем сторонам от него песок и, оценив размеры (три шага в длину, два в ширину), нанял туземцев. Они выволокли камень из песчаного ложа и докатили его до моей хижины. Распорядившись установить эту известковую плиту возле самой стены, я взялся за дело. Одна сторона камня была клиновидной, и её вонзили в песок. Противоположная, плоская сторона оказалась сверху, на уровне примерно моего пояса. Я начертил на ней ровный квадрат и стал методично высекать сердцевину. (Пока корабль стоял на рейде, я выменял у матросов и переправил на остров и долото, и молот.) Известняк, если вы понимаете, тесать очень легко. Известняк, ракушечник — он как мел, только твёрже. Прошло два месяца, и я закончил работу. В камне зияла ниша длиной в рост невысокого человека и в ярд глубиной. Зачем? Чуточку позже скажу, уже совсем скоро. Пока же вот о чём. Случилось у нас происшествие…

Однажды утром нас разбудили крики. Умер человек. Один из туземцев, не молодой уже, поживший. Обычно в таких случаях они не кричат, не плачут. Сноровисто и быстро вкладывают между ногами усопшего тяжёлые створки раковин, крепко обматывают ноги пальмовыми волокнами, заворачивают тело в своего рода саван* из пальмовых листьев, отвозят на пироге в открытый океан и тихо опускают вниз. Не так всё на это раз, не так! Это были даже не крики, а с видимым мучением подавляемые вопли, наполненные звериным ужасом. Мы с Кларком тревожно спросили, в чём дело. И услыхали в ответ:

— Нгоро-Нгоро!..

Скоро выяснилось, что, по представлению островитян, этого человека убил страшный дух, который ночью усыпляет людей до полного обездвиживания и выпивает «всю-всю-всю их кровь». Этот дух блуждает по островам, и уж если поселится в племени, то высосет всё племя, до последнего человека. Убить же его нельзя. (Мой вопрос — «почему нельзя?» — был встречен новой волной дикого ужаса и остался без ответа.)

Что ж, посмотрим. Обычный мертвец. Ну да, вот только странная худоба и почти пергаментная прозрачность истончившейся кожи могут навести на мысль, что из человека выпита вся кровь. И ещё — покойник оказался направдоподобно лёгким (мы поднимали его, когда осматривали). Ну да болезни всякие бывают, и на редкость странные, особенно на этой окраине мира. Лишь бы не оказалась заразной!

Не оказалась. Четыре месяца прошло, и подобное ни разу не повторилось.

Снова пришёл корабль, и вновь на наш остров ступила Гвендолин, похорошевшая, милая, с сияющими глазами. И уж как она была восхищена и потрясена моим подарком! Дело в том, что однажды она стала свидетелем, как на мелководье, в порту, на ребёнка напала акула. С тех пор ни при каких обстоятельствах Гвендолин не заходила в открытое море даже по щиколотку. Но теперь осталось отгородить камень стенами из циновок, наносить в эту каменную самодельную чашу воды — и ванна готова. Если принять во внимание то, какая жара здесь стоит, и стоит целый день — то да, это подарок.

Единственное досадное событие подпортило давно ожидаемый праздник. Каким-то образом я подцепил лихорадку. Моя сестра милосердия дождалась возвращающегося корабля, привезла хинину*, и я, приняв его, уже к вечеру почувствовал себя лучше. А ночью Гвендолин убили.

Да, джентльмены, именно так я сейчас это называю. Меня растормошил утром Кларк, тревожно твердивший, что дочь не выходит из хижины и не отзывается на стук. Разумеется, она спала в моей, более удобной хижине, с прочными дощатыми стенами, железной крышей и добротной, с внутренним запором, каютной дверью. Я приковылял, постучал. Тихо. Заперто изнутри. Стены целы, следов вокруг хижины нет. Мы взломали дверь. Гвендолин лежала на моей деревянной кровати с травяным матрацем, в белой ночной сорочке, с тихим и сонным выражением лица. Но само лицо стало невообразимо худым, а тело, когда мы его подняли, оказалось невесомо лёгким. И застывшим. Да, мертва.

Мёртвый сам, с пеленой в глазах, качаясь, я двинулся к хижинкам туземцев. Они уже знали, в чём дело, и, прячась в тёмных и пыльных уголках, отчаянно и тихо подвывали. Я нашёл меченого акулой старика, вцепился ему в плечо, сел.

— Говори, — приказал я его глазам, светящимся в полумраке.

— Нгоро-Нгоро, — тихо и просто сказал старик. — Он здесь.

— На острове?

— Да.

— Он — существо?

— Да, он видим.

— И его можно потрогать?

— Да, он твёрдый.

— Он большой? Как он выглядит?

— Он человек.

— Что?!.. Где он сейчас?

— Тут, рядом, в хижине.

Я не заметил, что начал думать вслух:

— Есть у Кларка ружьё, но испорчено. Тогда есть топор, нож, потом ещё маленький нож…

— Нгоро-Нгоро убить нельзя, — горестно оборвал меня старик.

— Он твёрдый и он человек?

— Он как человек, но он не человек. Он — Нгоро-Нгоро.

— Я убью его.

Тогда старик наклонился ко мне и свистящим шёпотом заклекотал:

— Нгоро-Нгоро убить нельзя, потому, что он сразу влезает в того, кто его убил. Поэтому живёт всегда. Дед моего деда был вождь, тогда к Иуга-э-Дугу приходил Нгоро-Нгоро. Вождь брал копьё иили́ту, которым бросают в рыбу на маленькой воде, и бросал его в хижину, потому, что учил моего деда, как это нужно делать. Иилиту проткнуло хижину и засунулось внутрь, а там сидел Нгоро-Нгоро, и вождь убил Нгоро-Нгоро, и тогда сам стал Нгоро-Нгоро. И пришло время, он сам усыпил ночью человека и выпил его кровь. Тогда он принёс к пальме камней, и влез очень высоко, и прыгнул оттуда на камни. Он сломал кости и выронил глаз, и стал холодный. Но через два дня зашевелился и встал, потому, что всё равно Нгоро-Нгоро влез в того, кто его убил, и заставил быть. Так случалось всегда.

Который день я трясся и истекал потом, и сил у меня было мало. Но я повторил, что убью его, и знал, что это будет так.

— Отведи меня к этому Нгоро-Нгоро, — сказал я старику.

Он отрицательно мотнул головой.

— Я — белый человек, — сказал я ему как можно внушительнее. — В белого человека Нгоро-Нгоро влезть не сможет.

Старик насупливал брови, молчал. Тогда я выложил последний аргумент:

— У меня есть железный круг, который блестит, как солнце, и кричит, когда его ударишь. Ещё есть другой, в котором я держу воду. Я очень большой белый человек. Нгоро-Нгоро очень побоится влезть в меня. Он умрёт вместе с последним Нгоро-Нгоро.

Старик долго сопел, и молчал, и сверкал на меня глазами. Потом сделал мне знак подождать и с трудом выполз наружу.

Сколько времени я просидел с закрытыми глазами, в поту, прижимаясь спиной к ледяной стене хижины, — я не помню. За стеной шуршали, шептали, там что-то происходило.

Пришёл старик.

— Большой белый человек будет ждать до вечера, — зашептал он мне на ухо. — Тогда мы привезём с другого острова Старую Силу и дадим ему, и потом приведём Нгоро-Нгоро, и большой белый человек убьёт Нгоро-Нгоро.

«Вечер», — понял я, когда меня снова тронули за мокрое плечо. Старик и ещё кто-то стояли возле меня в хижине. Было важное и тяжёлое молчание. Мне протянули длинный узкий предмет. Я принял его в ладонь, взглянул. Плоский, обоюдоострый деревянный меч. Очень твёрдый. Старые темноватые пятна. Разве можно убить деревянным мечом?..

— Ведут Нгоро-Нгоро, — прошелестел быстрый шёпот в хижине.

Я встал и выпрямился. Прижался правым плечом к стене. Вход оставался у меня за спиной, у меня не было сил развернуться. Вдруг там, на входе, произошло шевеление. Идут люди. Я стоял к ним спиной, и они вязко огибали меня, молча теснились слева, и вот вытолкнули передо мной взрослого, худого человека, обнажённого по пояс. Он с силой упал передо мной на колени, мотнулись его длинные, спутанные, чёрные волосы. «Только надо быстро, Клаус, только надо быстро», — сквозь внезапную тошноту подумал я, и ударил вниз, в основание шеи, и с ужасом, и с омерзением ещё до удара увидел то, отчего пронеслось во мне: «да, он не человек!»

Сильно хрустнули позвонки, но существо не двинулось. Я снова взмахнул деревянным мечом и снова ударил, и в полутемноте увидел проступившую в шее красную полосу, и в третий раз ударил, точно в эту полосу, и голова отскочила.

Вдруг что-то стало происходить. Пала вязкая невидимая вата какого-то неизъяснимого оцепенения, и всё замедлилось, и потянуло в сон, в сон… Горячо вспухло за ушами, захотелось лечь и не двигаться. Краем глаза я увидел, как слева медленно ложатся на пол люди. С усилием, просто пробороздив взглядом воздух, я опустил глаза вниз и тут снова увидел то. Руки у существа заканчивались не человеческими кистями, а узкой костью, из которой росли длинные крючковатые пальцы с загнутыми острыми когтями. И видимая мне его рука медленно, но упрямо ко мне двигалась. Меч мой был опущен остриём вниз, и я налёг всем весом на меч, который вдавился деревянным остриём в самый центр кости с пальцами. И всё равно, под этим весом, царапая и скрипя кончиком прошедшего насквозь меча по утоптанному до каменной твёрдости полу, рука с когтями тянулась ко мне! И, едва не коснувшись ноги, замерла.

Крикнула невидимая птица. Исчез морок.

Я выпустил меч, вышел из хижины. Со всех сторон смотрели на меня глаза, с неверием и страхом, с тоской и отчаянием.

«Я жизнь отдам за эти несчастные глаза!» — пронёсся во мне порыв. Зашуршал позади и встал возле меня старик, и заговорил что-то, но я не мог слушать.

Я разобрал стену своей хижины и сделал гроб, и мы с Кларком положили в него Гвендолин, и закопали в песок — до прибытия корабля. И Кларк не мог больше говорить. Онемел навсегда.

Всё шло по-прежнему, но первый месяц каждый день все островитяне старались оказаться рядом со мной, чтобы тревожно, украдкой, взглянуть на мои пальцы. Я не совсем понимал, в чём тут дело, но интуитивно почувствовал, что должен сделать. Однажды я пришёл к ним, притихшим и замершим, поднял вверх на всеобщее обозрение руки и произнёс:

— Вот большой белый человек. Нгоро-Нгоро не влез в него. Нгоро-Нгоро умер.

Тут же несколько человек вскочили в пирогу и понеслись с этой вестью к соседнему острову.

Вот так, джентльмены. Представляю, о чём вы сейчас думаете. Признаться, я и сам склонен рассматривать происшедшее как плод аберрации* моего воображения, сокрушённого смертью Гвендолин и болезнью. Но только как быть с возникшей вдруг у меня способностью видеть в полной темноте, кошмарной моей особенностью, и, уж поверьте, не единственной? Как быть… Как быть…



* Альмания — страна, где живут люди, называющие себя немцами. ^^^
* Магистрат — городская управа. ^^^
* Гульден — старинная золотая монета. ^^^
* Циничность — грубая, бессовестная откровенность. ^^^
* Идиома — иносказание; фраза, которую нельзя понимать буквально, например, «дать голову на отсечение» или «переливать из пустого в порожнее». ^^^
* Саван — погребальное полотно. ^^^
* Хинин — лекарство, получаемое из коры хининового дерева, применяется для лечения лихорадки. ^^^
* Аберрация — учёное латинское слово, означает «искажение». ^^^


назад
содержание
вперёд

Том Шервуд

Rambler's Top100








© Том Шервуд. © «Memories». Сайт строил Bujhm.