Том Шервуд



Том Шервуд
Владимир Ковалевский
Книги Тома Шервуда
Статьи о Шервуде
Иллюстрации
Гостевая


Книги Тома Шервуда. Остров Локк


ГЛАВА III
У КУЗНЕЦА


За два пенни я купил место на повозке фермера, который привёз в гавань какой-то груз. На ферме, понимаете ли вы меня, я никогда ещё не был. Почему бы и не побывать? Но на выезде из города фермер завернул к придорожной кузнице сменить зазвеневшую подкову у лошади. Я спрыгнул с повозки и заглянул внутрь.



УЛОВКИ МАСТЕРА

Багровый огонь в чёрном брюхе кузни, кислый запах сгоревшего угля, громадный мускулистый кузнец в кожаном фартуке, звон молота — всё показалось мне сказочным. А ещё знаете, что я увидел? Раскалённые кузнечные клещи. Как будто молния полыхнула у меня в груди, как будто в неё перепрыгнул огонь из багрового горна!

Я не раздумывая попросил кузнеца взять меня в подсобные рабочие.

— Мне помощник не нужен, — тяжёлым голосом ответил он.

— Бесплатно, — быстро добавил я.

Он внимательно посмотрел на меня, взял в свои лапы мои кисти (я тихо порадовался, что они окрепли на портовых работах), согнул в локте мою руку, железными пальцами сдавил мышцы.

— Ладно, — бросил он, подумав. — Двадцать пенсов в неделю и мой ужин.

— Так вы берёте меня? — неуверенно спросил я.

Вместо ответа он усадил меня на колоду, достал ножницы и, не успел я опомниться, отхватил мои выбеленные солнцем, отросшие почти до плеч волосы.

Я ревел уже через два дня! Я плакал, стонал, скрипел зубами, я не хотел жить. Стофунтовые бочки — детские игрушки по сравнению с нетяжёлым кузнечным молотом! Дамир, мой хозяин (то ли скиф, то ли галл), спрятав глаза под лохматыми бровями, знай себе помахивал указателем — тенькой, особенно крохотным в его массивной лапе. «Тень!» — звякал молоточек о набухшую красную тушку, шипящую на наковальне. «Бум!» — ударял я вполсилы. «Тень-тень!» — издевался карлик, и — «Бом!» — должен был со всей силы грохнуть мой молот. «Тень-тень-тень!» — захлёбывался злодей. «Бамм!» — должен был я обрушить за пределом возможного. И вот, когда свежий, белый из горна брус вымётывался на наковальню, здесь были ужас и смерть. Кузнец, пока не остыло железо, гнал немилосердно, и тройное дребезжание, означавшее выдёргивание сил из моего тела без всякой пощады, это «тень-тень-тень» было для меня бесконечным. Кровавый пузырь качался у меня перед глазами. Я был слеп от пота и боли и лупил не глядя, на ощупь, на звук. Но вот… Вот! О, счастье! О, Боже! О, милость! — «Тень-тень…» Это означало: всё. Бруску придана нужная форма, и теперь кузнец будет мять его редко, вдумчиво, тщательно вглядываясь, поднося к самой окалине* изжёванную огнём, опалённую вкруг, свою густую дикую бороду. А там, глядишь — и новое чудо: металл отправляется в горн, на догрев, а я тащу свои мясо и кости к низкой скамье, скрытой в тени бочки с рыжей от окалины водой.

Вечером я плёлся в свою комнатку, отодвигал в сторону обильный ужин (я съем его потом, ночью), валился на тюфяк, и лежал, и не шевелился, и плакал.

Признаю́сь, я плакал бы и днём, за наковальней, благо — слёзы и пот неразличимы. Но днём в кузне неизменно сновала девочка — дочь кузнеца, его единственный ребёнок. Ей было пятнадцать лет, она на меня смотрела, и здесь уже никакие силы не заставили бы меня выдавить хоть одну слезу. Я мучился молча.

Но вот, незаметно в мою жизнь вошло равновесие между работой и собственным телом. Я не страдал больше! Я обвыкся, окреп, стал проворен и весел. Больше того, я смог отстранить своё сознание от боли в мышцах и понемногу начал вникать в то, что происходит на наковальне. Также я начал замечать людей, приезжающих с заказами. Вот низенький, с брюхом, купец. Заказал воронёные ручки для дверей своего нового дома. Я-то знал уже, что выворонить металл — значит сделать его совершенно чёрным. Но как? Ручки мы отковали, с этим я справился бы и сам…

И вот Дамир принялся колдовать. Принёс деревянную бадейку, вымыл её кипятком и заполнил жидким дёгтем. Откованные предметы он раскалил в горне до одинакового цвета (я запомнил этот оттенок, между красным и малиновым), и каждый, подхватив щипцами, опустил в дёготь на несколько секунд (я их сосчитал).

Вечером, прядя за заказом, купец восхищённо качал головой, цокал языком и вздыхал над дюжиной ручек, чёрных до синевы. Дал щедрые деньги. Я же про себя сказал: «Ага!»

А зимой приехал вельможа из Лондона, богатый и прихотливый. Сообщил, от кого узнал о мастере, и спросил, может ли тот сковать булатный клинок. Он, видите ли, собрал большую коллекцию оружия близкого боя, и желал, наряду с древними, новых изделий.

— Фунт стерлингов в день, — твёрдо сказал кузнец, — работы на две недели.

«Безумие, — подумал я, — четырнадцать фунтов за клинок! Сейчас тот разозлится. Хорошо, если только просто плюнет…»

Нет! Быстро-быстро закивав головой, вельможа достал и протянул задаток — семь фунтов. Безумие!

— Сарацинский* булат? — уточнил Дамир.

— Сарацинский клинок струистого булата! — заученно выпалил коллекционер.

Поговорили про тип оружия, внешний вид, контуры и размер.

— Испытывать будем обычным образом, — строго сказал кузнец. — Платок из китайского шёлка подбросим, и я его в воздухе клинком рассеку.

Вельможа часто задышал, покрылся румянцем. Кивнул.

Он уехал, а у нас начался праздник! Из-за кузни выкатили колоду — спил дуба, такую громадную, что я на неё мог бы лечь и выспаться. Дамир заказал, и нам привезли два бочонка лучшего пива. Кузнец взял бурав, в одно мгновение высверлил в бочонке дыру и, пересиливая ударившую оттуда пенную струю, быстро ввернул кран. На колоду поставили две огромные глиняные кружки, в две пинты* каждая, и с полдюжины глазурованных глиняных блюд, на которые выложили сыр, варёные вкрутую куриные яйца, квашеную капусту, мочёные яблоки, лук, чеснок, пышущий горячим паром картофель и тучный, собственного копчения свиной окорок. Мы уселись у колоды на перевёрнутые бочонки, и кузнец отворил кран. Зашипел пивной ручеёк, вспухла и зашлёпала, упадая меж расставленных ступней, белоснежная пена.

— Выпьем, помощник! — провозгласил, поднимая тяжёлую кружку, Дамир.

— Выпьем, мастер, — чинно ответствовал я.

Прохладная, щекотная пена коснулась кончика носа. Я втянул её губами и добыл хороший глоток бархатного, колючего, терпкого пива. На картофелину бросить соли, отпахнуть солёный, но ещё хрусткий капустный лист, свернуть его трубкой, оголить чесночный зубец — и всё это, друг за дружкой — вслед за пивом. Вздохнули, подержали лёгкую паузу — и разом, обе холодные кружки — медленно, не отрываясь — до дна. Глухо стукнули они, опустевшие, по дубовому телу колоды, и въелся широкий, острый как бритва, нож в мягкую окорокову выпуклость, и отвалил его бок, явив розоватое, с прожилками, зеркало среза. Розовато-коричневый, плоский, пространный, словно подмётка великаньего сапога, окороковый пласт ухвачен обеими руками, поднесён ко рту, а в голове уже восхитительный, мощный, в любви ко всему белому свету, немой, распирающий, медленный гул.

— Выпьем, помощник!!

— Выпьем, мастер!!

Праздник. Годовой доход за две недели. Близкая к постижению вечная тайна булата. Сон. Наваждение.

— Выпьем, кузнец!..



* Окалина — красный налёт на кузнечном железе. ^^^
* Сарацины — воинственный народ на Востоке. ^^^
* Пинта — примерно одна обычная бутылка. ^^^


назад
содержание
вперёд

Том Шервуд

Rambler's Top100








© Том Шервуд. © «Memories». Сайт строил Bujhm.